ModernWeb
Предложить новость
10000 максимум символов

Это интервью появилось в 1997 году, когда Тамара Гузенкова, будучи докторантом Института этнологии и антропологии РАН, задумала провести исследование, посвященное проблемам гуманитарно-художественной интеллигенции - нерусской по происхождению, но московской по мету жительства и приложения своих творческих сил. Исследование базировалось на данных глубинных неформализованных слабо программированных интервью с представителями московской научно-гуманитарной и художественной интеллигенции. Таких именитых интерьюеров, согласившихся на продолжительную и довольно откровенную беседу, оказалось 12. Среди них был и Фазиль Абдуллович Искандер.

 
 
 
Т. Гузенкова: Фазиль Абдуллович, свои интервью я обычно начинаю с просьбы рассказать о себе.
 
Ф. Искандер: Я родился в Сухуми 6 марта 1929 года. Моя мать по происхождению крестьянка из горного села Чегем, которое я долгое время описывал. Отец – городской человек, сухумец. На моей памяти он бывал на всякой мелкой службе, и в 1939 году его выслали в Персию, потому что по происхождению он был наполовину персом, а наполовину абхазцем. Тогда на Кавказе шли чистки от этнических инородцев. Его вместе со многими другими выслали в Иран, так же как многих греков – в Грецию, турок – в Турцию. Такого рода чистке подверглась и наша семья, а двух его братьев арестовали, и они пропали в лагерях.
 
Т. Г.: А как получилось, что отец оказался в Иране один, без семьи?
 
Ф.И.: Я полагаю, что он просто боялся ехать с семьей. Он не знал, что его там ждет. Кстати сказать, уже там его, как и многих высланных, арестовали как возможных советских шпионов. Долго не было переписки, потом во время войны пришло его первое письмо. Он писал, что очень многих персов, их особенно много было из Азербайджана, арестовали, вывезли на какой-то страшный остров, где люди умирали и где живые заранее копали себе могилы. Но когда советские войска вошли в Персию, местный режим по отношению к россиянам смягчился. Их всех выпустили, и отец работал десятником на железной дороге, которую строила русско-персидская кампания. Оттуда время от времени приходили его письма, вскоре он там и умер. Так мы его и не увидели. В одном из последних писем он просил, чтобы мы похлопотали о том, чтобы его вернули. Хлопоты ничем не увенчались. Нас отфутболивали, говорили, пусть он оттуда хлопочет. В Иране ему, наоборот, говорили, что нужна какая-то бумага из его страны. Кончилось это все его смертью.
Детство я часто проводил в горах Абхазии в родном доме моей мамы – у моего дедушки. Это оставило сильные, как я позже понял, впечатления в моей юной душе. Я увидел какие-то достаточно патриархальные формы жизни в горах Абхазии и полюбил их. Потом, когда я стал писателем, я почувствовал, что если я все это не опишу, не расскажу, то вскоре рассказывать будет уже некому, поскольку под влиянием советской цивилизации все становится однородно похожим друг на друга. Вот так родилось эпическое произведение «Сандро из Чегема». Такие были ностальгические мотивы, связанные с моими детскими впечатлениями о родном селе. В Сухуми я окончил русскую школу.
 
Т. Г.: А почему именно русскую?
 
Ф. И.: Сухуми был городом многонациональным, но связующим языком был русский. С детства я сразу заговорил и по-абхазски, и по-русски. И для меня было совершенно естественно пойти в русскую школу, так как преобладающим языком для меня как для горожанина был все-таки русский язык. После окончания школы я приехал в Москву, поступил в Библиотечный институт, проучился в нем три года, после этого перешел в Литературный институт, окончил его. По окончании института по направлению год работал в молодежной газете в Брянске. Затем меня сократили, это описано в «Созвездии Козлотура», и я переехал в Сухуми. С работой у меня здесь возникли большие трудности, и я около года прокантовался в Союзе писателей в качестве консультанта русской секции, а потом поехал в Курск по рекомендации одного моего институтского товарища и стал там работать в областной партийной газете. Работал там примерно два года, что для начинающего писателя было небесполезно. За это время я увидел в русских областях глубинную Русь, бывал в деревнях, оставался там ночевать, познакомился с русской жизнью на народном уровне. 
 
Т.Г.: Как вас там воспринимали с национальной точки зрения?
 
Ф.И.: Вы знаете, очень хорошо. Какие-то мелкие интриги в стенах редакции были. Но это обычные дела. Надо сказать, я не испытывал такого чувства, что я инородец, как сейчас это в какой-то мере ощущается. Тогда этого не было. Ко мне всегда хорошо относились и председатели колхозов, и рядовые колхозники, с которыми я говорил, и районные деятели. В этом смысле все было дружески, не было никакого намека на неприятие чужеродного человека. Более того, передо мной даже не вставал вопрос, как меня воспринимают. Может быть, это была старая русская традиция, может быть, некоторое хорошее завоевание российского советского интернационализма, но, учась в Москве и работая в русских газетах, я не испытывал ни малейшей недоброжелательности по отношению к себе. 
 
Т.Г.: Как вы полагаете, что это все-таки было – сознательный интернационализм, или тогда просто не обращали внимания на национальность?
 
Ф.И.: Я думаю, что русский человек исторически выработал привычку межнационального общения. Если и приходилось когда-либо мириться с тем, что Россия – многонациональная страна, то уже давно примирились. Советская пропаганда в этом смысле тоже играла свою роль. Делая какие-то чудовищные исключения — выдворение народов, борьба с так называемым космополитизмом — она изначально исходила из принципа равенства наций. Думаю, что народом это было воспринято как нечто правильное и естественное. Возможно, что еще и до революции Россия была к этому готова. Во всяком случае, среди царских сановников имелось немало инородцев, особенно, как вы знаете, было много немцев. 
В начале моей писательской жизни я писал только стихи, издал несколько сборников стихов. Затем я женился, жена моя была москвичкой, и мы переехали в Москву. С тех пор живу в Москве. Прозу я начал писать гораздо позже стихов. И первая вещь, которая широко прозвучала и была переведена на многие языки, — это повесть «Созвездие Козлотура». В 1966 году она была опубликована в «Новом мире». Когда я ее написал, все мои друзья говорили, что это хорошая вещь, но ее ни за что не опубликуют.
 
Т. Г.: Для этого в ней было слишком много иронии.
 
Ф. И.: Да, иронии и сатиры. Но я почему-то верил, что Твардовский ее опубликует. Он очень болел за состояние нашего сельского хозяйства и за бесконечные эксперименты над ним. Повесть прошла очень быстрый путь от первых редакционных чтений до публикации. Она понравилась самому Твардовскому. Это была счастливая судьба публикации — никаких пререканий с цензурой. Тогда журнал находился уже в тяжелом положении, все просматривалось под микроскопом. Положительную роль сыграло то, что повесть была не пессимистическая, а достаточно веселая. Так что она легко проскочила, и было множество писем. Единственная сугубо отрицательная рецензия была только в Абхазии.
 
Т. Г.: Они, наверное, очень обиделись?
 
Ф. И.: Да, обиделись. Рецензия называлась «Вопреки правде жизни». Там говорилось, что все это клевета, что козлотуры прекрасно привились.
 
Т. Г.: Неужели козлогуры существовали на самом деле? Я думала, что это нечто вроде придуманных вами эндурцев.
 
Ф. И.: Нет, козлотуров я не выдумал, а прочел о них большую статью в тогдашней «Советской Абхазии». Мне показалось, что козлотур отражает нашу общесоветскую экспериментальную глупость. И по прочтении этой статьи у меня появился аппетит написать такую повесть. Таково начало моей литературной судьбы. После этого Твардовский вызвал меня к себе, очень доброжелательно разговаривал со мной, сказал о повести: ‹Лихо написано!» Потом постепенно последовало и все остальное. Некоторые рассказы публиковались в «Новом мире». Правда, отдельным изданием «Козлотур» вместе с другими рассказами вышел через несколько лет, так как тогдашний главный редактор издательства «Советский писатель», сугубо советский чиновник, очень был против этой вещи. Насколько празднично и легко она прошла в журнале, настолько трудно и мучительно была опубликована в виде книги. На нее было получено шесть рецензий, причем все они были положительные. Мне пришлось жаловаться в ЦК. Меня туда вызвали, поговорили. А я к этому времени подписал несколько писем в поддержку осужденных правозащитников. Это тоже сыграло огромную тормозящую роль. Но после долгого разговора в ЦК, видимо, была дана команда «печатать». Гораздо позже, познакомившись с человеком, бывшим членом редколлегии «Правды», я узнал, что после появления ‹Козлотура» прошла редакционная коллегия, где предлагалось разгромить эту вещь. Но представители более либерального крыла «Правды» сказали, что это еще довольно молодой писатель, не будем делать из него гонимого и враждебно настроенного к советской стране. В результате этого «Правда» промолчала.
 
Т. Г.: Фазиль Абдуллович, а когда вы впервые задумались о своей национальности?
 
Ф. И.: Задумался?.. Вы знаете, я как-то особенно и не задумывался над этим. Я никогда не испытывал какого-то национального ущемления — ни в школе, ни в московских институтах. Для меня в моей личной судьбе национальный вопрос никогда не стоял остро. Я чувствовал себя абхазцем. Персидского языка я никогда не слышал. Дома говорили либо на русском, либо на абхазском языке. Детьми мы говорили между собой по-русски.
У нас есть друзья в Германии - одна российская семья уже много лет живет там. Я заметил там похожую картину. С нами и с родителями дети говорят на русском языке, а между собой по-немецки. Так что национальный вопрос для меня никогда не был сложным и мучительным. Я никогда не испытывал, что кто-то каким-то образом из-за моего этнического происхождения недооценивает меня. В этом вопросе я был достаточно спокоен.
 
Т. Г.: Мне показалось, что в вашем раннем творчестве абхазские сюжеты присутствовали значительно меньше, чем в более поздних произведениях.
 
Ф. И.: Да, верно. В моих стихах абхазская тема занимает гораздо меньшее место, чем в зрелых вещах. Это вы тонко заметили. Большое место Абхазия занимает в прозе. Я думаю, что тут можно выделить два факта. С одной стороны, это мой интерес к патриархальным формам жизни, которые я видел и с любовью воспроизводил. С другой стороны, я все зрелое время своей жизни прожил в Москве и, естественно, имел эдакую незлокачественную форму ностальгии по Абхазии. Я думаю, что такая ностальгия полезна. Она вызывает воспоминания о том месте, где родился, вкус к языку, природе, климату. В стихах, видимо, моя воспитанность русской культурой более явно сказалась, в них меня больше интересовал просто внутренний мир человека, его сущность. Какой-то более космический взгляд уже стирал грань национальных особенностей, хотя у меня есть стихи, очень связанные с Абхазией. В них я использовал народные сюжеты, но основная масса стихов целиком выросла на русской почве, тогда как в прозе я опирался главным образом на абхазский материал, хотя я воспитан русской культурой и самый для меня большой писатель, который потрясал меня всю жизнь, это Лев Николаевич Толстой. Но мне казалось, что я буду интереснее для читателей, если свой опыт абхазской жизни расскажу им по-русски.
 
Т. Г.: Когда вы пишете свои произведения, то используете детские и юношеские впечатления или подпитываетесь новыми?
 
Ф. И.: До этой несчастной абхазско-грузинской войны я, конечно, все время подпитывался. Каждый год бывал в Абхазии, отдыхал там, писал, слышал какие-то истории. Но главное  - использовал то, что, как говорится, впитано с молоком, то, что раньше знал, видел, слышал. И вообще скажу (это мысль одного американского писателя): для того чтобы что-то изображать, нужно не менее 20 лет изучать эту жизнь. Я ее не изучал, я просто жил в этой среде. Но уверен, что мое творчество сложилось бы иначе, если бы я остался в Абхазии. Оно сформировалось в оторванности от нее, здесь, в России, в Москве. Скорее всего, живя в Абхазии, я бы «Сандро из Чегема» не написал. Писал бы что-то другое и, вероятно, более русское.
 
Т. Г.: Мне кажется, что там вам просто не дали бы писать нечто более русское.
 
Ф. И.: Ну в советское время не дали бы писать то, что идеологически не подходило. Может быть, кое-кто из националистов косился бы, но прямо запретить они не смогли бы, если бы это не выходило за рамки советской цензуры. Позже уже и в Москве многое не давали печатать. Сам «Сандро» на пятьдесят процентов зарезала цензура, и полностью он был издан еще в брежневские времена в Америке. Главу о Сталине сразу выкинули, выбросили главу о коллективизации и потом уже внутри всех глав выхолостили все сатирическое и ироническое. Так как я сидел без денег, мне были нужны какие-то средства, а я ничего не умел делать, кроме как писать, я согласился на публикацию с купюрами, хотя это было очень мучительно. В последний момент я написал заявление, чтобы вернули мне рукопись назад. Они мне процентов десять восстановили. Так произведение и вышло с чудовищными цензурными правками. Рукопись «Сандро» довольно широко ходила по рукам и попалась американскому издателю, который предложил мне издать ее. Я чувствовал себя виновным перед своим произведением, которое я достаточно долго писал, которому отдал много сил. Я должен был сам себя реабилитировать перед ним, поэтому согласился на печатание этой вещи в Америке. Там вышло первое полное издание на русском языке, потом на английском. Правда, уже позже я дописывал некоторое количество глав, думаю даже из лучших. И самое полное издание вышло все-таки здесь, в России. Примерно такая же судьба постигла сатирическую антиутопию «Кролики и удавы». Я ее показывал во многие редакции, где мне даже купюры не предлагали делать. Говорили, что это совершенно непечатное.
 
Т. Г.: Вы чувствовали существование двойного стандарта, когда вам отказывали в публикации, но при этом говорили, что произведение интересное?
 
Ф. И.: Да, примерно так и было, когда главный редактор «Нового мира» Сергей Наровчатов и люди в других редакциях, с интересом прочитав рукопись, говорили, что ее даже показывать никому нельзя. И эта вещь в брежневские времена также была опубликована вначале за границей. Еще от заграничной публикации «Сандро» я ожидал скандала, но он не состоялся, так как его перекрыл другой скандал, возникший в связи с «Метрополем». 
Я участвовал в «Метрополе», и так случилось, что он вышел на несколько месяцев раньше, чем «Сандро». Нас таскали по этому поводу с невероятной энергией, в Союзе писателей были несколько раз организованы писательские выступления, хотя сам «Метрополь» политически был достаточно аморфен. Он разозлил власти тем, что это абсолютно бесцензурное издание, в нем участвовало около 20 писателей. Такая самостоятельность раздражала, и даже, по слухам, в ЦК это рассматривали и говорили, что все дела в Венгрии начались с клуба Петефи, в Чехословакии — с Союза писателей, что это бомба политического характера, хотя, честно говоря, мы не вкладывали в это никакого политического смысла. У меня там было два рассказа — «Маленький гигант большого секса» и рассказ о Чике, который с небольшими купюрами был напечатан у нас. К содержанию придраться было трудно, но «Метрополь» разозлил начальство, и нас подвергли остракизму. 
Это длилось так долго, что, когда появился «Сандро из Чегема», уже не хватило идеологических сил. Правда, меня вызвали, спросили, как это получилось. Я сказал, что, так как рукопись ходила по рукам, то я не знаю, как она попала в американское издание. Я уже был наказан, меня перестали печатать, и к этому времени более острую форму наказания, чем экономическое, было трудно придумать.
 
Т. Г.: Фазиль Абдуллович, как к вам и к вашему творчеству относятся в Абхазии?
 
Ф. И.: Насколько я знаю, к моему творчеству относятся очень хорошо.
 
Т. Г.: Там не существует искандероведения?
 
Ф. И.: Нет, конечно, такого там нет. Одна молодая филологиня что-то писала по поводу моего творчества, но я не видел, что там написано. В принципе у абхазцев развито чувство юмора, русский язык почти все знают и многое из того, что я написал, они читали. Я слышал достаточно приятные отзывы.
 
Т. Г.: Как вы считаете, принадлежите ли вы к числу если не национальных героев, то, по крайней мере, уважаемых в Абхазии личностей?
 
Ф. И.: Я полагаю, что-то такое есть, уважение читателей, особенно среди интеллигенции, существует. Был такой ученый кавказовед, его зовут Шалва Денисович Иналипа. Мне передали его слова, что «Сандро» мог бы создать целый институт этнографии.
 
Т. Г.: Кстати, когда вы писали, какими источниками вы пользовались? Вы, наверное, читали много специальной литературы, делали какие-то выписки.
 
Ф. И.: Нет, ничего этого не было. Единственное, когда я рассказывал о принце Ольденбургском, я посмотрел в энциклопедию Брокгауза и Ефрона, что о нем говорится, о его роде, как он попал в Россию. Ну и, кроме того, я ездил в Гагры и расспрашивал некоторых старожилов, которые еще что-то помнили о нем. Записей у меня почти нет. Иногда я записываю нечто вроде афоризмов, которые приходят в голову, а какие-то реальные сюжеты не записываю, мне кажется, что это настолько прочно сидит в голове, что записи и не требуются.
 
Т. Г.: В какой степени у вас развиты земляческие связи с Абхазией, приезжают ли к вам с какими-либо просьбами, делами, пытаются ли с вашей помощью добиться решения каких-нибудь важных для ваших земляков проблем?
 
Ф. И.: Я выезжал в Абхазию до войны регулярно. Тогда была жива мама, были живы сестра, брат. Я с ними встречался. Теплые отношения сохранились с двоюродными братьями и сестрами, которых у меня много. Самые мои близкие умерли до войны, некоторые погибли в войну, некоторые эмигрировали из Абхазии, так как жизнь там очень трудна. 
Что касается обращений с просьбой содействовать разрешению сложных республиканских проблем, то этого нет. Долгая история общения со мной дала им понять, что я человек очень далекий от всех этих дел и пользы от меня мало. Может, у недалеких людей и обиды бывали, им казалось, что я недостаточный патриот Абхазии.
 
Т. Г.: В связи с чем возникали такие претензии?
 
Ф. И.: В связи с тем, что я не рвал на себе рубашку, не лоббировал желание абхазцев отделиться от Грузии и присоединиться к России. Я чувствовал за всем этим политику, ничего хорошего не приносящую абхазскому народу. Так и оказалось. Задолго до войны я написал статью, где всеми силами пытался убедить обе стороны воздержаться от всякой полемики, объяснить им, что такой национальный задор может привести к страшным последствиям. 
Но все национальные движения настолько иррациональны, что я не почувствовал, чтобы кто-то с абхазской или грузинской стороны ко мне прислушался. Может быть, только некоторые люди говорили, что я написал хорошую статью (это была большая статья в «Правде»). В период войны я очень страдал и осудил ее в одной статье, которая была напечатана в Германии, а потом перепечатана в «Литературной газете». Война подвергла меня страшным испытаниям, я в буквальном смысле потерял людей, которых знал. 
Потом разрушение Абхазии — все это меня страшно угнетало, до болезни. Я осудил то, что грузинская администрация, решая этот вопрос, все-таки прибегла к войне. Но стоять на ура-патриотических позициях мне казалось глупым. Я умолял обе стороны прекратить полемику, найти общий язык. Но этого не случилось. Чем это все кончится, сейчас трудно сказать. Я думаю, вопрос в тяжелом тупике. Формально абхазцы войну выиграли, но столько было убитых, что нужно время, для того чтобы люди немного успокоились.
 
Т. Г.: Вам не предлагали заняться политической деятельностью?
 
Ф. И.: Я участвовал в горбачевском Съезде депутатов. Сначала я отказался от этого, но абхазские патриоты так на меня насели, что я согласился. И стал депутатом Верховного Совета от Абхазии. Будучи депутатом, я получил несколько писем, но не из Абхазии, а из России. В них были житейские просьбы — помочь с квартирой и тому подобное. Ко мне обращались люди, которые просто знали мое имя. Я направлял эти письма руководству Верховного Совета, и что-то они делали. Этих просьб было не так много.
 
Т. Г.: А в Абхазии возлагали на вас какие-нибудь надежды?
 
Ф. И.: Я думаю, что некоторый расчет состоял в том, что я имел определенную репутацию, имя. Но я там так ни разу и не выступил. Огромное количество людей, парламентские дебаты — это было мне настолько чуждо, что я чувствовал себя очень болезненно. Иногда мне приходила в голову ужасающая мысль: «Хоть бы что-нибудь случилось такое, чтобы это все кончилось». Мое депутатство явственно обнаружило, что публичная деятельность чужда мне. Я человек индивидуального общения. Выступать перед парламентом с пламенными речами мне кажется постыдным.
 
Т. Г.: Абхазия и Кавказ в целом — это другая, отличная от московской жизнь, другой ее уклад. Когда вы приезжаете в Сухуми, кем вы себя чувствуете — своим или чужим?
 
Ф. И.: За два-три дня я вхожу в форму и потом чувствую себя вполне комфортно. Встречи с Абхазией всегда происходили достаточно любовно.
 
Т. Г.: Фазиль Абдуллович, бывали ли в вашей жизни моменты, когда  вы испытывали чувство гордости или чувство стыда за абхазцев?
 
Ф. И.: Если иметь в виду войну, то во мне подымалось патриотическое чувство, когда я слышал, что люди чуть ли не голыми руками удерживали танки. В начале войны абхазцы вообще почти ничего не имели, грузинская армия за один день прошла границу до Сухуми. Никто не готовился к войне. 
Абхазцы не оказали сопротивления, все произошло совершенно неожиданно для руководства Абхазии и для народа. Но, в свою очередь, когда шли тяжелые бои, имели место случаи мародерства с той и с другой стороны. Я испытывал стыд, когда мародерами оказывались абхазцы. Война — это такое страшное, нечеловеческое явление, что человек теряет человеческий облик. Я думаю, как бы война ни мифологизировалась в истории человечества, она всегда была чудовищной.
Начиная с описания войн ветхозаветных времен, до сих пор она страшна, бесчеловечна. Ни в какие рамки так называемого рыцарства она не входит. К сожалению, никогда не было и нет войн, которые проходили бы в каких-то нравственных рамках.
 
Т. Г.: Грузино-абхазская война повлияла на ваше творчество?
 
Ф. И.: Я бы сказал, что она ввергла меня в депрессивное состояние. В этом смысле она отрицательно повлияла на мое творчество вообще. Сама война отразились в одном маленьком рассказе. В нем маленький москвич, который бывал в Абхазии, слышит о войне и не понимает, почему она происходит, ужасается ее жестокости.
 
Т. Г.: Вы считаете себя русским писателем?
 
Ф. И.: Я полагаю, что да. Писатель принадлежит тому языку, на котором он пишет. Некоторые абхазские патриоты полагают, что я должен считать себя абхазским писателем, хотя это неверно. Я русский писатель, но певец Юга и Абхазии, ведь когда-то Абхазия была югом России. Сейчас, правда, внешний рисунок страны изменился, но психику свою я не могу изменить. Так я себя воспринимал и воспринимаю.
 
Беседу вела Тамара Гузенкова, Москва, 1997 год
 

 

Оцените материал
(1 Голосовать)
Прочитано 1241 раз Последнее изменение окт 10, 2016

Немного о нас

Информационный ресурс «Apsny LIFE»
Основные направления: туризм, социальная сфера, отдых, развитие инфраструктуры, иностранный бизнес, инвестиционные проекты, российско-абхазские отношения, городская жизнь, экспертные мнения, площадка для разного рода мнений и дискуссий.
© Газета «АПСНЫ ЛАЙФ» зарегистрирована в Министерстве Юстиции Республики Абхазия 08 августа 2016 года. Регистрационный № 95. Приказ № 12 – ОБ.

Последние комментарии

Top